Баламут Чума (balamut4uma) wrote,
Баламут Чума
balamut4uma

Италия. Венеция. Часть 2

(Продолжение)

     Впрочемъ при нынѣшнемъ правительствѣ нищенство преслѣдуется и ни (*) въ Италіи тотъ, кто распоряжается какимъ нибудь ремесломъ или дѣломъ называется — министромъ; старшій подмастерье— министръ; главный конторщикъ— министръ; сидѣлецъ въ лавкѣ— министръ; только старшій лакей— директоръ. Нищихъ теперь съ каждымъ годомъ становится все меньше и меньше. Кромѣ отвращенія къ труду и совершеннаго нравствениаго паденія, это попрошайничество можно объяснить себѣ также любовью къ деньгамъ. И дѣйствительно, венеціанцы любятъ деньги, золото же они просто боготворятъ. Больной бѣднякъ увѣренъ, что если только мадонна его перекрестка поможетъ ему добыть золотую монету, — опъ непремѣнно оправится. Послѣдняя работница въ проголодь будетъ питаться всю свою жизнь, но непремѣнно откладываетъ свои байоки, чтобъ только купить себѣ четверть аршина золотой цѣпочки.

На рукѣ стараго, оборваннаго нищаго, который вамъ протянулъ ее, чтобъ выпросить ничтожную, мелкую монету, часто блеститъ золотое кольцо. Однако ради любви къ золоту и деньгамъ венеціанецъ не можетъ заставить себя усиленно поработать. Легко добытая копѣйка ему дороже трудоваго рубля. Но любовью копить деньгу, — чѣмъ такъ отличается наше русское купечество, вовсе не заражены итальянцы. Простолюдинъ копитъ, пока не добудетъ себѣ кольца или цѣпочку, не накупитъ персиковъ и другихъ лакомствъ. Раздобылъ онъ больше денегъ и обзавелся шикарной гондолой. На сѣверѣ бѣднякъ при этомъ поступаетъ иначе: онъ въ большинствѣ случаевъ старается улучшить свой столъ, итальянецъ же не обращаетъ никакого вниманія на пищу. Трудно повѣрить, какъ онъ мало ѣстъ и какою дрянью онъ можетъ довольствоваться. Хозяйка дома утромъ смѣшиваетъ маисовую муку съ водою и солью, варитъ эту смѣсь нѣсколько минутъ и вотъ готова полента; если еще при этомъ въ домѣ есть немного вина и сушеной рыбы, простолюдинъ считаетъ свой столъ уже прихотливымъ. Большинство же проглатываетъ отъ времени до времени нѣсколько сырыхъ морскихъ пауковъ, для разнообразія съѣстъ горсть вареныхъ и этотъ завтракъ закусить такимъ маленькимъ кусочкомъ хлѣба, который мы дали бы развѣ начинающему сидѣть грудному ребенку. Нѣтъ той дряни, которою онъ не набивалъ бы свой желудокъ. Онъ покупаетъ у разнощиковъ, что попадется: тѣсто, жареное въ оливковомъ маслѣ, чеснокъ, рѣпу, рѣдьку, каштаны и т. под. и нужно помнить, что все это чрезвычайно трудно перевариваетъ желудокъ. Мясо итальянецъ ѣстъ чрезвычайно рѣдко. Одинъ путешественникъ разсказываетъ такой случай: онъ нанялъ себѣ въ Венеціи на цѣлую недѣлю гондолу съ гондольеромъ, который долженъ былъ каждый день катать его въ гондолѣ, прислуживать ему и готовить кушанье. Поэтому гондольеру часто приходилось ходить на рынокъ за мясомъ. Однажды онъ вбѣгаетъ къ путешественнику съ сверкающими глазами, страшно разбѣшенный и умоляетъ его поменьше покупать мяса. «Въ рынкѣ уже всѣ знаютъ, что я прислуживаю одному форестьеру, между тѣмъ я беру такъ много мяса... такъ что теперь, какъ я только появляюсь на рынкѣ, меня тотчасъ всѣ окружаютъ, смѣются въ глаза, говоря, что я прислуаживаю форестьеру, который поѣдаетъ мясо, какъ кровожадный звѣрь». Между тѣмъ путешественникъ бралъ мяса столько, сколько у насъ всегда беретъ одинъ человѣкъ. Употребленіе неудобоваримой пищи или пустота желудка, такъ какъ итальянецъ никогда почти не ѣстъ досыта, располагаетъ его ко всевозможнымъ желудочныыъ болѣзнямъ, оттого такъ часто и по долгу свирѣпствуетъ въ Италіи холера.
      Гостинницы Венеціи имѣютъ чрезвычайно величественный видъ, такъ какъ въ большинствѣ случаевъ это дворцы разныхъ вельможъ, и хотя, теперь въ одной залѣ венеціанскаго патриція надѣлано по два этажа комнатъ, путешественникъ все таки удивляется ихъ высотѣ.
      Очень часто одна часть оконъ выхотитъ на каналъ, другая на набережную, на какой-нибудь островокъ и на безпредѣльное царство лагунъ, — такъ что сидя у себя въ комнатѣ вы преудобно можете наблюдать жизнь города. Вотъ огромная крытая барка съ чемоданами, сундуками и пассажирами проходить мимо, такъ что ея и не слышно, — это венеціанскій омнибусъ... Тишина совершенная, — только отдаленные голоса съ набережной напоминаютъ по временамъ, что и тутъ есть жизнь... — Чу! что это за монотонные звуки вдругъ пронеслись у самыхъ вашихъ оконъ? Длинная цѣпь гондолъ плыветъ по каналу, зажженныя свѣчи, унылое пѣніе, монахи и черный гробъ посреди барки объясняютъ вамъ тотчасъ эту сцену. Черезъ минуту раздаются совсѣмъ другіе, какіе то рѣзкіе звуки. Это мелкіе торговцы разъѣзжаютъ въ гондолахъ и пронзительно выкрикиваютъ о своемъ картофелѣ, апельсинахъ и т. п. При этихъ зкукахъ то тамъ, то здѣсь отворяется въ домѣ окошко, показывается дѣвушка и вступаетъ въ продолжительный торгъ съ продавцомъ. Затѣмъ дѣвушка опускаетъ на веревкахъ корзинку съ деньгами, торговецъ взамѣнъ ихъ наполняетъ ее товаромъ, и ее подымаютъ вверхъ также, какъ опустили. Опять все стихло. Вотъ съѣхались двѣ гондолы и вамъ кажется, что въ этихъ узкихъ, какъ корридоры, каналахъ, имъ ни за что не разъехаться. «У-у-у...» кричатъ гондольеры для предупрежденія и въ мигъ осаживаютъ гондолы. Управлять лодкой здѣсь пріучаются съ ранняго дѣтства; богатые иногда по долгу обучаются этому искуству, какъ у насъ наѣздничеству. Подъ веслами какого-нибудь знатнаго венеціанца лихо летитъ великолѣпная гондола изъ чернаго дерева съ зеркальными окнами, съ дорогими коврами. Очень часто весломъ править изнѣженная синьорина. А вонъ у берега толпа четырехъ, пятилѣтнихь ребятъ съ хохотомъ и крикомъ кувыркается и раскачиваетъ барку... но за нихъ никто не боится: развѣ можно утонуть? это все равно, еслибъ у насъ стали бояться, что дѣти, играя, провалятся сквозь землю.
      Въ большіе праздники гондольеры показываютъ свою ловкость съ особенною торжественностью. «Большой каналъ тогда принаряженъ: изъ оконъ домовъ спущены ковры, красныя и всякія ткани, мѣстами стеганныя одѣяла и даже простыни; изъ палаццовъ бархатныя, шитыя золотомъ и гербами, покрывала. Поверхность воды усѣяна тысячами гондолъ, которыя группируются около большой барки съ музыкантами, разукрашенной цвѣтами и одѣтой въ розовую матерію съ бѣлыми драпировками. Мало по малу, при общемъ стремленіи пробиться ближе къ музыкѣ, каналъ превращается въ необъятный плоть сцѣпившихся гондолъ. Подвинуться впередъ или отстать, повидимому, нѣтъ уже никакой возможности: не тутъ-то было! Откуда возьмется бойкая гондола, которая, какъ змѣя, извиваясь между другими и прорѣзывая себѣ путь блестящимъ гребешкомъ, летитъ еще впередъ! Только слышно: «gambi! gambi!» (*) гондольера, маневрирующего не хуже наѣздника цирка на хвостѣ водянаго коня своего. Какая-нибудь лодченка рыбака приплелась туда же и вьюномъ бѣжитъ между гондолами, которыя только чокаются своими гребнями». Если изъ окна вы услышите крикъ и шумъ, вы можете быть увѣрены, что это ссорятся между собой гондольеры... они не только бранятся, но и смертельно любятъ поострить другъ надъ другомъ. «Что везете?» насмѣшливо спрашиваетъ гондольеръ проѣзжающую мимо барку. — Вино. — «Такъ дайте отвѣдать!»— «Куда имъ!» подхватываютъ тотчасъ другіе, если барка, не обращая вниманія, продолжаетъ свой путь. «Они вина не видывали...» и всѣ звонко хохочутъ. Проплыветъ ли гондола съ пассажиромъ и его вещами, гондольеры осыпаютъ товарища насмѣшками, что онъ везетъ тяжелую поклажу; пустая гондола, — колкія насмѣшки, переходящія въ брань, что онъ безъ пассажира, что его всѣ бракуютъ...
      При совершенной тишинѣ въ городѣ ихъ голоса далеко и отчетливо разносятся по водѣ. Разстояніе, на которомъ могутъ переговариваться венеціанцы, особенно поражаетъ путешественника. Уже съ дѣтства они перекликаются и переговариваются съ одного берега канала на другой и потому голоса ихъ въ высшей степени рѣзки и звучны. Чу! гдѣ то вдали мальчикъ, вычищая пескомъ стальной гребень гондолы, вдругъ смѣло и звонко затянулъ какую-то пѣсню. Мало по малу гондольеры пристаютъ къ ребенку, сразу смолкаютъ ихъ брань и остроты; вонъ и женщины съ набережной тоже заслышали звуки, подхватываютъ, и черезъ мгновеніе отовсюду понеслась чудная, стройная пѣсня. Но это оживленное движеніе на каналахъ бываетъ только до вечера: къ вечеру же вода стремится къ морю, — начинается отливъ. «Когда вода убываетъ, стѣны домовъ обнажаютъ более и болѣе свои мшистыя, позеленѣлыя, облѣпленныя раковинами основанія; крыльца всплываютъ и на скользкихъ ступеняхъ уже не можетъ держаться нога; сточныя трубы разѣваютъ свои страшныя пасти; безобразные морскіе пауки мечутся по обнаженнымъ откосамъ зданій; убывающая вода, мутная и густая, несетъ скорлупу арбуза, пухъ, листы капусты, обломки, щепки, черепки... плыветъ стоймя разбитый горшокъ, плыветъ старая подошва, дохлая крыса, соръ и жиръ .. чего только не плыветъ въ отливъ по большому каналу! А загляните въ маленькіе: на обмелѣвшемъ днѣ липнутъ пустыя барки и гондолы; ребятишки бродятъ въ жидкой грязи, между острыми стеклами и черепками, собирая пауковъ и раковинъ, которыхъ тутъ же пожираютъ живьемъ рознявши скорлупку ногтемъ или гвоздемъ... Воздухъ дѣлается тяжелымъ и спертымъ, всюду распространяется запахъ гнили... Съ каждой минутой убыль воды смѣняется прибылью нечистотъ со всѣхъ сторонъ, и прекрасная Вепеція дѣлается на время огромною помойною ямою. Но вотъ потянуло вѣтромъ съ моря, и голые лагуны начали опять пополняться водой. Дѣти спѣшатъ окончить на нихъ раковый ловъ и чистая волна все прибываетъ и прибываетъ.  Черезъ часъ прежняя Венеція уже по колѣна въ водѣ, а черезъ нѣсколько минутъ вы опять можете скользить по ней въ гондолѣ».
      Если въ Неаполѣ путешественникъ рвется прежде всего увидѣть Везувій, то здѣсь въ Венеціи ни одинъ не уѣдетъ, не полюбовавшись красотою этого города ночью, не послушавши ночныхъ венеціянскихъ серенадъ. И действительно, венеціянская ночь можетъ очаровать хоть кого. Небо серебрится и сверкаетъ, щедро усыпанное яркими звѣздами. Атмосфера здѣсь до того прозрачна, что ясно видишь всѣ предметы даже и на далекомъ разстояніи; ночью же на небѣ гораздо болѣе звѣздъ, чѣмъ у насъ на сѣверѣ. На пустынной водяной улицѣ темно и тихо. Но вотъ отдѣлилась длинная тѣнь и красная точка побѣжала поперегъ канала,— это гондола съ фонаремъ... Лучшія серенады обыкновенно бываютъ еще съ утра заказаны форестьерами. Для этого приглашаютъ человѣкъ пятнадцать рабочихъ, между которыми маляры считаются самыми лучшими пѣвцами. Какъ только наступаютъ сумерки, они сходятся всѣ вмѣстѣ, спѣваются съ полчаса, садятся въ нѣсколько гондолъ и отправляются къ подъѣзду трактира или дома, гдѣ серенада заказана.
      «Приходи», поютъ пѣвцы, «моя Нинетта, барка готова, приходи! Земля, море, небо, все ждетъ тебя, моя Нинетта, приходи!» И такъ въ тысячи варіантахъ раздаются эти пѣсни и далеко, далеко разносятся чудные мелодическіе звуки итальянскаго голоса.
      Теперь поговоримъ о величественныхъ зданіяхъ, которыя пробуждаютъ столько историческихъ воспоминаній. Дворецъ дожей прежде всего обращаетъ вниманіе путешественниковъ. Представьте себѣ полосу ослѣпителъно-бѣлаго и розовато мрамора, стѣны, покрытыя сплошь барельефами, окна и балконы, разукрашенные гирляндами. Вся громада этихъ богатыхъ зданій украшена легкой, двухъярусной колоннадой съ изящными карнизами и мраморными кружевами стрѣльчатыхъ сводовъ. Такимъ представляется дворецъ дожей съ площади св. Марка и съ Славянской набережной. Два другіе фасада дворца, совсѣмъ въ другомъ вісусѣ, обращены на внутренній дворъ собора св. Марка и къ темницамъ, которыя съ нимъ соединены знаменитымъ Мостом Вздоховъ, такъ что изъ оконъ многихъ компатъ видна темница... Какое непріятное сосѣдство! какое мрачное расположеніе духа должны были производить эти тюрьмы на всѣхъ, живущихъ въ этихъ палатахъ. — «Что эта за группа у воротъ?» спрашиваетъ путешественникъ. «Онѣ сдѣланы въ память четырехъ братьевъ, осужденныхъ за мятежъ противъ республики». «А что это за бронзовая голова между соборомъ и дворцомъ?» — «Это слѣпокъ съ головы знаменитаго полководца республики Карманіолы, который впослѣдствіи казненъ по подозрѣнію въ измѣнѣ». — «А эти столбы, какъ они прекрасны! всегда ли какъ теперь они стояли здѣсь для украшенія?» — «Столбы эти были захвачены на востокѣ и надъ ихъ отдѣлкою трудились знаменитѣйшіе художники: во времена венеціянской республики между ними вѣшали трупы преступниковъ, по большей части изъ благородныхъ, которые прежде были умерщвлены въ темницѣ дворца». — «Отчего одинъ только столбъ изъ всѣхъ верхнихъ столбовъ дворцовой колоннады такого багрянаго цвѣта?» — «На немъ обыкновенно вывѣшивались объявленія смертныхъ приговоровъ». Вы вступаете наконецъ на бѣломраморныя ступени лѣстницы Гигантовъ, которая такъ названа отъ двухъ колоссальныхъ статуй Марса и Нептуна. Эти статуи служили символомъ власти венеціянъ на морѣ и сушѣ. Надъ мраморомъ этой лѣстницы трудились первѣйшіе художники и ея узорчатая отдѣлка действительно замѣчельно красива. Здѣсь, на этомъ крыльцѣ вѣнчали дожей, и новоизбранный получалъ отъ Сената золотую шапку, унизанную перлами и драгоценными каменьями. «Наконецъ-то», говорить путешественникъ, «больше уже не увидишь памятниковъ варварства и только будешь удивляться прежнему величію и богатству Венеціи». — «А развѣ вы не замѣчаете», перебиваетъ васъ проводникъ, «этихъ дыръ въ стѣнѣ... прежде тутъ были вставлены мраморныя пасти львовъ и всѣ желающіе бросали въ нихъ свои доносы».
      Но вотъ вы, наконецъ, въ парадныхъ залахъ стариннаго дворца, въ которыхъ обыкновенно ночью происходили самыя важныя совѣщанія. Теперь въ нихъ ужъ не найдете восточной роскоши: пурпура, золота и драгоцѣнныхъ камней; но за то до сихъ поръ сохранилось множество изящныхъ произведены венеціянской живописи. Огромныя стѣны сплошь покрыты картинами и фресками Тиціана, Тинторетта и другихъ знаменитыхъ художниковъ. Всѣ эти картины оправлены въ роскошныя рамки. Но не однѣ онѣ останавливаютъ вниманіе путешественника. Въ этихъ залахъ надъ каждою мелочью, надъ рѣзьбою дверей, надъ отдѣлкою каминовъ трудилась цѣлая фаланга даровитѣйшихъ скульпторовъ и художниковъ.
      Въ залахъ Верховнаго Совѣта выставлены портреты всѣхъ дожей; но на мѣстѣ Марино Фальери находится только рамка, затянутая черной матеріей, и надпись, «здѣсь мѣсто Марино Фальери, обезглавленнаго за преступленіе». Эта надпись бросалась въ глаза всякому дожу, когда онъ со всѣмъ почетомъ, среди другихъ важныхъ сановниковъ возсѣдалъ въ этихъ залахъ. Между всѣми залами особенно замѣчательна пріемная зала пословъ, которая до сихъ поръ еще сохранила свое первобытное убранство, вмѣстѣ съ амвономъ и кафедрою дожей. Полъ ея устланъ мозаикою изъ драгоцѣнныхъ мраморовъ; нижняя часть стѣнъ обшита кипарисомъ, похищеннымъ изъ разоренной Византіи; стѣны и потолки расписаны кистью лучшихъ художниковъ. Драгоцѣнная ткань развѣшана по стѣнѣ, къ которой прислонены кресла дожа и его ближайшихъ совѣтниковъ. Все въ этой залѣ было разсчитано и устроено такъ, чтобы сразу поразить иноземныхъ пословъ богатствомъ, роскошью и величіемъ. Теперь всѣ покои, гдѣ жили дожи, совершенно пусты и предназначены для общественнаго музея; кромѣ того множество самыхъ обширныхъ залъ дворца заняты библіотекою. Залу Десяти тоже уже успѣли обратить въ музей; но до сихъ поръ еще уцѣлѣли львиныя пасти, откуда вынимали доносы и на стѣнѣ картина съ фантастическими украшеніями всякаго рода казней.
      Подлѣ этой залы есть нѣсколько тѣсныхъ проходовъ и келій, гдѣ хранились архивы и совершались иногда пытки; тутъ же роковая дверь, которая выводить на крытую галлерею, висящую высоко надъ водой, называемую Мостомъ Вздоховъ. Инквизиторы изъ своей залы прямо посылали осужденныхъ по этому мосту въ темницы. Изъ той же двери, которая ведетъ на Моста Вздоховъ, можно попасть и въ глубокія подземелья дворца или колодези и въ пломбы, т. е. въ темницы подъ свинцового крышею, гдѣ узниковъ томили жаромъ. Сидѣть въ пломбахъ въ томительно жаркіе дни, когда металлическая крыша палатъ страшно накалялась было, конечно, мучительно, но тутъ все еще можно было дышать свѣжимъ воздухомъ. Чтобъ вполнѣ понять весь ужасъ венеціанскихъ темниць, нужно сойти на дно колодцевъ, гдѣ въ сырости и въ темнотѣ изнывали сотни жертвъ, навлекшихъ на себя только ничтожное подозрѣніе.
      Большая часть венеціянскаго народа состоитъ изъ нищихъ и гондольеровъ. Его дѣятельность и трудъ весь въ выпрашиваніи у форестьера мелкой монеты, въ катаньѣ того же форестьера въ гондолѣ; даже въ своихъ пѣсняхъ онъ скорѣе тѣшитъ иностранца, чѣмъ наслаждается самъ. Въ промышленномъ отношеніи Венеція совсѣмъ пала. Вся промышленность ограничивается здѣсь ничтожнымъ стекляннымъ производствомъ и приготовленіемъ золотыхъ цѣпочекъ, которыя дѣлаются здѣсь руками. Тонкая золотая проволока рѣжется ножницами на коротенькіе кусочки и стальными щипцами загибается въ звенья. Загнутое звено спаивается съ другимъ на огнѣ маленькой лампы, и цепь выходить проворно изъ рукъ мастероваго.
      (*) Предостережет для гребцовъ.

Tags: Водовозов, Италия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments