Баламут Чума (balamut4uma) wrote,
Баламут Чума
balamut4uma

Categories:

В новой семье

В новой семье




false

"Девочка из города" Любовь Воронкова

КАК ДЕВОЧКА В СИНЕМ КАПОРЕ ПОЯВИЛАСЬ В СЕЛЕ НЕЧАЕВЕ

       Фронт был далеко от села Нечаева. Нечаевские колхозники не слышали грохота орудий, не видели, как бьются в небе самолёты и как полыхает по ночам зарево пожаров там, где враг проходит по русской земле. Но оттуда, где был фронт, шли через Нечаево беженцы. Они тащили салазки с узелками, горбились под тяжестью сумок и мешков. Цепляясь за платье матерей, шли и вязли в снегу ребятишки. Останавливались, грелись по избам бездомные люди и шли дальше.
        Однажды в сумерки, когда тень от старой берёзы протянулась до самой житницы, в избу к Шалихиным постучались.
       Рыжеватая проворная девочка Таиска бросилась к боковому окну, уткнулась носом в проталину, и обе её косички весело задрались кверху.
        — Две тётеньки!—закричала она.— Одна молодая, в шарфе! А другая совсем старушка, с палочкой! И еще... глядите — девчонка!
        Груша, старшая Таискина сестра, отложила чулок, который вязала, и тоже подошла к окну.
        И правда девчонка. В синем капоре...
        — Так идите же откройте,— сказала мать.— Чего ждёте то?
        Груша толкнула Таиску:
        — Ступай, что же ты! Всё старшие должны?
        Таиска побежала открывать дверь. Люди вошли, и в избе запахло снегом и морозом.
        Пока мать разговаривала с женщинами, пока спрашивала, откуда они, да куда идут, да где немцы и где фронт, Груша и Таиска разглядывали девочку.
        — Гляди-ка, в ботиках!'
        — А чулок рваный!
        — Гляди, в сумку свою как вцепилась, даже пальцы не разжимает. Чего у ней там?
        — А ты спроси.
        — А ты сама спроси.
        В это время явился с улицы Романок. Мороз надрал ему щёки. Красный, как помидор, он остановился против чужой девочки и вытаращил на неё глаза. Даже ноги обмести забыл. А девочка в синем капоре неподвижно сидела на краешке лавки. Правой рукой она прижимала к груди жёлтую сумочку, висевшую через плечо. Она молча глядела куда-то в стену и словно ничего не видела и не слышала.
        Мать налила беженкам горячей похлёбки, отрезала по куску хлеба.
        — Ох, да и горемыки же! — вздохнула она.— И самим нелегко, и ребёнок мается... Это дочка ваша?
        — Нет,— ответила женщина,— чужая.
        — На одной улице жили,— добавила старуха.
        Мать удивилась:
        — Чужая? А где же родные-то твои, девочка?
        Девочка мрачно поглядела на неё и ничего не ответила.
        — У неё никого нет,— шепнула женщина,— вся семья погибла: отец — на фронте, а мать и братишка — здесь. Убиты...
        Мать глядела на девочку, и опомниться не могла.
        Она глядела на её лёгонькое пальто, которое, наверно, насквозь продувает ветер, на её рваные чулки, на тонкую шею, жалобно белеющую из-под синего капора...
        Убиты. Все убиты! А девчонка жива. И одна-то она на целом свете!
        Мать подошла к девочке.
        — Как тебя зовут, дочка?—ласково спросила она.
        — Валя,— безучастно ответила девочка.
        — Валя... Валентина...— задумчиво повторила мать.— Валентинка...
        Увидев, что женщины взялись за котомки, она остановила их:
        — Оставайтесь-ка вы ночевать сегодня. На дворе уже поздно, да и позёмка пошла — ишь как заметает! А утречком отправитесь.
        Женщины остались. Мать постелила усталым людям постели. Девочке она устроила постель на теплой лежанке — пусть погреется хорошенько. Девочка разделась, сняла свой синий капор, ткнулась в подушку, и сон тотчас одолел её. Так что когда вечером пришёл домой дед, его всегдашнее место на лежанке было занято, и в эту ночь ему пришлось улечься на сундуке. После ужина все угомонились очень скоро. Только мать ворочалась на своей постели и никак не могла уснуть. Ночью она встала, зажгла маленькую синюю лампочку и тихонько подошла к лежанке. Слабый свет лампы озарил нежное, чуть разгоревшееся лицо девочки, большие пушистые ресницы, тёмные с каштановым отливом волосы, разметавшиеся по цветастой подушке.
        — Сиротинка ты бедная! — вздохнула мать,— Только глаза на свет открыла, а уж сколько горя на тебя навалилось! На такую-то маленькую!..
        Долго стояла возле девочки мать и всё думала о чём-то. Взяла с пола её ботики, поглядела — худые, промокшие. Завтра эта девчушка наденет их и опять пойдёт куда-то... А куда?
        Рано-рано, когда чуть забрезжило в окнах, мать встала и затопила печку. Дед поднялся тоже: он не любил долго лежать. В избе было тихо, только слышалось сонное дыхание, да Романок посапывал на печке. В этой тишине при свете маленькой лампы мать тихонько разговаривала с дедом.
        — Давай возьмём девочку, отец,— сказала она.— Уж очень её жалко!
        Дед отложил валенок, который чинил, поднял голову и задумчиво поглядел на мать.
        — Взять девочку?.. Ладно ли будет? — ответил он.— Мы деревенские, а она из города.
        — А не всё ли равно, отец? И в городе люди, и в деревне люди. Ведь она сиротинка! Нашей Таиске подружка будет. На будущую зиму вместе в школу пойдут...
        Дед подошёл, посмотрел на девочку:
        — Ну что же... Гляди. Тебе виднее. Давай хоть и возьмём. Только смотри, сама потом не заплачь с нею!
        — Э!.. Авось да не заплачу.
        Вскоре поднялись и беженки и стали собираться в путь. Но когда они хотели будить девочку, мать остановила их:
        — Погодите, не надо будить. Оставьте Валентинку у меня! Если кто родные найдутся, скажите, живёт в Нечаеве, у Дарьи Шалихиной. А у меня было трое ребят — ну, будет четверо. Авось проживём!
        Женщины поблагодарили хозяйку и ушли. А девочка осталась.
        — Вот у меня и ещё одна дочка,— сказала задумчиво Дарья Шалихина,— дочка Валентинка... Ну что же, будем жить.
        Так появился в селе Нечаеве новый человек.

***
                         ОГОНЕК УВИДЕЛ СОЛНЦЕ

        ...По всей деревне начали открываться скрипучие ворота — впервые после того, как наглухо закрылись осенью. По всей деревне замычали коровы, заблеяли овцы... Вот-то гомон поднялся на улице!
        Мать прежде всех выпустила корову Милку. Милка подняла голову, раздула ноздри и заревела, как в трубу затрубила. Сонные глаза её заблестели, будто внутри больших чёрных зрачков зажглось по фонарику.
        — Ну, иди, иди!— сказала мать, слегка стегая её пучком вербы (такой уж обычай — выгонять скотину в первый день вербой).— Иди и другим давай дорогу!
        Милка медленно вышла на улицу и опять затрубила. Соседские коровы отвечали ей.
        Мать открыла овчарник — и овцы высыпали всей гурьбой. Ягнята жались к овце и кричали как заведённые, и овца отвечала им. Белогрудый увидел Валентинку, хотел было подбежать к ней, но овцы шарахнулись в сторону, и он бросился за ними, поджав хвост.
        Труднее всех было справиться с Огоньком. Он был в такой радости от солнца, от вольного воздуха, от необъятного простора, который вдруг открылся перед ним! Он рвался, бодался, подпрыгивал и бегал по двору — того и гляди, расшибётся об изгородь или об стену. Мать пыталась его успокоить, уговорить. Валентинка тоже упрашивала:
        — Ну тише ты, дуралей, ну тише! Ну что ты, сумасшедший, что ли?
        Наконец они вдвоём с матерью вывели бычка на улицу. Дорогой он раза два лизнул Валентинку и успел уже намусолить край материного фартука. Но как только он увидел перед собой широкую улицу, так опять вырвался, «макнул», «бакнул», задрал хвост, разбежался и влетел прямо в пруд. Холодная вода заставила его опомниться. Он выскочил из пруда, покрутил головой. Но тут же, увидев других телят, помчался за ними.
        — Вот чучело! — волнуясь, повторяла Валентинка.— Ну, смотрите, все свои белые чулки испачкал!
        Скотина медленно проходила по улице. Хозяйки провожали своих коров и овец. Коровы останавливались и пробовали бодаться — надо было разгонять их. Овцы бросались то в один прогон, то в другой — надо было направлять их по дороге.
        Открыли двор колхозной фермы. Породистые ярославские тёлочки, белые с чёрным, одна за другой выходили из стойла.
        Таиска дёрнула Валентинку:
        — Пойдём поближе, посмотрим!
        — А забодают?
        — Да не забодают— мы сзади.
        Девочки вышли на середину улицы и тихонько пошли за стадом. Свежий ветерок, прилетевший из леса, веял в лицо. Глубокая тишина, полная затаённой радости, лежала на полях. Неподвижный, сквозной под солнцем, стоял лес. Он словно примолк, он словно прислушивался к чему-то. Что творилось там? Что происходило в его таинственной глуби¬не?
        Вдруг сзади, совсем близко, раздался негромкий, но грозный и протяжный рёв.
        — Бык! — вскричала Таиска и бросилась к дому.
        Валентинка оглянулась. Из ворот фермы вышел большой светло-рыжий бык. Он шёл, опустив лобастую голову, и ревел. Острые прямые рога торчали в стороны. Он прошёл несколько шагов, нагнулся и начал рыть рогом землю. Валентинка растерялась. Она стояла на месте и не могла отвести глаза от быка.
        — Убегай! — кричала ей Таиска.
        Валентинка увидела, как ребятишки бросились врассыпную. Вон и Романок, словно вспугнутый гусёнок, улепётывает к соседям на крыльцо.
        Тогда и Валентинка наконец встрепенулась. Она побежала, а бык будто только этого и ждал. Он рявкнул, закрутил головой и двинулся вслед за ней.
        Бык пробежал шагов пять и снова остановился.
        А Валентинка мчалась, охваченная ужасом. Она уже видела, как бык нагоняет её, она слышала прямо за собой его хриплый рёв, чувствовала его огромные рога... И Валентинка закричала, закричала отчаянно:
        — Мама! Ма-ма!..
        Она не знала, какую маму она звала на помощь. Может быть, ту, которая умерла. Но из-за коровьих спин выскочила худенькая светло-русая женщина, бросилась ей навстречу, протянула к ней руки:
        — Я здесь, дочка! Ко мне, сюда!
        Валентинка с размаху обхватила её за шею и крепко прижалась к ней. Опасность миновала. Как бы ни был страшен бык, разве он посмеет подойти к матери?
        — Пусть подойдёт! — сказала мать.— А вот палка-то на что?
        Стадо уходило за околицу. Самым последним прошёл бык. Он всё ещё ревел, нюхал землю и вертел головой — видно, крепкие весенние запахи дурманили его.
        У матери в синих глазах светилась гордая радость. Её сегодня наконец-то назвали мамой! Разве тётка Марья или бабка Устинья не слышали, как чужая темноволосая девочка сегодня кричала ей на всю улицу: «Мама! Мама!..»
        Валентинка знала, чему радуется мать. Только её ли она назвала мамой? Может, нет? Может, и нет. Но всё равно, трудное слово сказано. А раз оно сказано, повторить его будет гораздо легче.


***


       ...Таиска быстро оглянулась на мать и прошептала:
        —А как всё было-то? Немцы твоих родных убили, да?
        —Да.
        — И мамку твою, да?
        — Да.
        Валентинка перестала улыбаться. Она тихо и безучастно положила в ящик куклу в жёлтом платье... Ей сразу вспомнился страшный день, последний её день в городе... Город бомбят. Их дом стоит, окутанный дымом и пылью. Вместо окон тёмные дыры. На ступеньки выбегает мама с маленьким Толей на руках. Валентинка видит её как живую. Вот она — в синем платье, с чёрной развевающейся прядкой волос. Она испуганно кричит: «Валя! Валечка!..» Вдруг — удар. Бомба... Валентинка опомнилась среди каких- то разбитых брёвен — видно, её отбросило волной —и отсюда увидела чёрную яму, груды обломков и клочья синего платья под рухнувшими кирпичами... Она царапала эти кирпичи, раскидывала их, кричала, звала маму. Мама не откликнулась. Чужие женщины оттащили её от развалин и насильно увели куда-то. И потом дорога, деревни, снега, лес... И всё время мороз...



false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false
false

В новой семье
Воронкова Любовь Федоровна
Издатель: Москва : Диафильм
Дата: 1977
Объём: 1 дф. (35 кд.)
Tags: НЭДБ, война
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments